В одном подмосковном посёлке, где каждый второй забор знал все новости раньше интернета, проживала пенсионерка Муза Петровна.

Жизнь её протекала сразу в двух измерениях.

В первом она покупала в переходе развесные слоёные мини-круассанчики на маргарине, забывала, куда положила очки, и раздражалась, когда соседи начинали кричать друг на друга через стенку.

Во втором же была роковой красавицей, музой поэтов, почти селебрити и женщиной, чьё появление заставляло мужчин расправлять плечи, а женщин — подозрительно щуриться.

Главной страстью Музы Петровны была фотография.

Правда, не столько сама фотография, сколько всё, что происходило после неё.

Стоило снимку попасть в телефон, как начиналось настоящее искусство. Морщины исчезали с такой скоростью, словно их забирали по программе реновации. Талия становилась решительной, осанка — царственной, взгляд — загадочным, а возраст — предметом научных споров.

— Всё должно быть естественно, — говорила Муза Петровна, аккуратно уменьшая подбородок примерно на треть.

Особенно ей нравилось фотографироваться в розовом. Розовые платья, розовые береты, розовые кардиганы и даже розовые домашние тапочки, которые, по её мнению, придавали снимкам европейский шик.

Фотографировалась она исключительно в героических позах: то опиралась на яблоню так, будто ожидала принца с фронта, то задумчиво смотрела вдаль через соседский забор, словно вспоминала молодость, хотя на самом деле наблюдала, когда соседка вынесет бельё.

Потом фотографии публиковались в интернете.

Под каждым снимком обязательно появлялась подпись:

«Возраст — это состояние души».

И действительно, душа у Музы Петровны давно перестала признавать паспорт.

*

Иногда Муза Петровна совершенно забывала, что она Муза Петровна из Подмосковья.

В такие минуты она превращалась в женщину мирового масштаба.

Она мысленно просыпалась то в Киото, где философски созерцала цветение сакуры, то на фестивале Burning Man в американской пустыне, где, по её словам, "все меня, конечно, узнали", то где-нибудь на итальянском побережье, где неторопливо рассуждала о правильной пасте и местных закатах.

В эти минуты она обращалась к своим интернет-поклонникам с видом человека, который только что вернулся из кругосветного путешествия.

— Многие спрашивают, почему я так люблю Японию...

Или:

— После нынешнего Burning Man мне есть о чём подумать...

На этом месте Муза Петровна делала задумчивую паузу, откладывала в сторону свою любимую чашку с сиренью — ту самую, с маленьким сколом на краешке, доставшуюся ещё от тёти Нины, — поправляла халат и продолжала рассказ.

Где-то за стеной соседи начинали выяснять, кто опять не вынес мусор.

На табуретке лежал пакет с теми самыми мини-круассанчиками из перехода.

Из открытой форточки тянуло запахом жареного лука и бензина.

Но всё это не имело никакого значения.

Потому что в эту минуту Муза Петровна уже стояла босиком в пустыне Невады, любовалась рассветом над Фудзиямой и размышляла, в какой стране провести следующий отпуск.

Ровно до тех пор, пока за стеной не начинали орать так громко, что даже мировая слава временно отступала перед подмосковной слышимостью.

*

Особенно жизнь Музы Петровны изменилась после знакомства с кавалером.

Звали кавалера граф Бородых.

Откуда взялся графский титул, никто не знал.

Сам Бородых объяснял это крайне туманно, намекая то на древний род, то на какие-то семейные архивы, то на события, о которых «ещё не пришло время рассказывать».

Возражать никто не решался.

Выглядел граф весьма представительно: среднего размера усы, аккуратная борода и почти полное отсутствие шеи придавали ему монументальный вид. Казалось, голова у него начиналась сразу от плеч, словно природа решила не тратить время на лишние детали.

Особой гордостью графа был фрак.

Надевал он его, конечно, не каждый день. Зато время от времени устраивал торжественные фотосессии, после которых в интернете появлялись снимки с таким выражением лица, будто только что вернулся с приёма у английского короля.

Разговаривал граф игриво, с неизменной улыбкой и лёгким кокетством, словно был завсегдатаем великосветских салонов. Он явно видел себя светским львом. Хотя со стороны некоторые подозревали, что ближе всего к этому образу был всё-таки морской лев.

Муза Петровна называла его «мой граф».

Граф Бородых называл её «моя Муза Петровна».

А окружающие называли их гораздо проще:

— Опять началось.

*

У графа Бородых имелась одна удивительная особенность.

Какую бы тему ни поднял собеседник, уже через две-три минуты разговор неизменно приходил к одному и тому же.

— Вот, например, картошка нынче мелкая... — говорила Муза Петровна.

— Это потому, — многозначительно отвечал граф, — что настоящих мужчин почти не осталось.

— При чём тут картошка?

— Всё взаимосвязано.

И после этих слов он непременно переходил к предмету своей главной жизненной гордости.

О нём Бородых мог говорить бесконечно.

О рыбалке — пять минут.

О погоде — две.

О политике — минут семь.

Но затем неизменно наступал торжественный момент:

— А вот у меня, между прочим...

И все присутствующие уже знали продолжение.

Однажды сосед попросил у него молоток.

Бородых выдал молоток и двадцатиминутную лекцию, в которой каким-то непостижимым образом объяснил связь между длиной гвоздей, дворянской честью и собственными выдающимися природными данными.

Сосед вернул молоток молча.

Больше он ничего не спрашивал.

Муза Петровна давно привыкла.

Когда Бородых начинал своё очередное выступление, она тихонько открывала на телефоне редактор фотографий и успевала уменьшить себе талию, разгладить лоб, осветлить глаза и заменить пасмурное небо на закат.

Заканчивали они обычно одновременно.

— ...вот поэтому, — торжественно произносил граф.

— Готово, — отвечала Муза Петровна, сохраняя очередной шедевр.

И каждый оставался полностью удовлетворён собственным творчеством.

*

О своей супруге граф Бородых неизменно говорил с глубоким почтением.

— Моя принцесса... Главная женщина моей жизни.

Это повторялось так часто, что никто уже не сомневался: принцесса действительно занимает в его сердце первое место.

Все остальные места тоже были заняты принцессой.

Правда, дальше начинались удивительные подробности.

По словам Бородых, в их семье царили полное доверие, взаимопонимание и абсолютная свобода.

— Она всё про меня знает, — с достоинством сообщал он. — Абсолютно всё.

После чего следовал длинный перечень невероятных похождений самого графа.

— И что же принцесса? — осторожно спрашивали слушатели.

— А что принцесса? Она современная женщина. Только смеётся.

Иногда Бородых сообщал, что и у самой принцессы жизнь необыкновенно насыщенная.

То у неё объявлялся загадочный поклонник.

То лучшая подруга внезапно начинала строить какие-то смелые планы на их совместный отдых втроем.

То сама принцесса якобы предлагала идеи, достойные сценаристов самых отчаянных сюжетов порнхаба.

При этом рассказывал он обо всём с таким спокойствием, словно обсуждал скидки на гречку.

Слушатели переглядывались.

Никто не знал принцессу лично.

Но почему-то всем казалось, что в действительности она, скорее всего, спокойно живёт своей жизнью, покупает кефир, оплачивает счета, ругает цены на овощи и даже не подозревает, что в параллельной вселенной, существующей исключительно в рассказах её мужа, является героиней бесконечного порноромана.

Муза Петровна однажды задумчиво сказала:

— Какая всё-таки насыщенная жизнь у твоей принцессы...

— Да, — гордо кивнул Бородых. — Ей со мной вообще скучать некогда.

*

Так они и жили.

Муза Петровна — между Подмосковьем, Киото и пустыней Невады.

Граф Бородых — между вальяжным дворянским времяпрепровождением, собственной легендой и вечным доказательством своей исключительности.

Она редактировала фотографии.

Он редактировал биографию.

Она убирала лишние годы.

Он добавлял лишние подвиги.

И оба были по-своему счастливы.

Потому что реальность, конечно, вещь упрямая.

Но если очень постараться, наложить фильтр, добавить закат и говорить уверенным голосом, то даже подмосковный посёлок может ненадолго превратиться в великосветский салон.

Особенно если никто не попросит показать билеты.

© ChatGPT