Позней и Тень Сатаны

Позней Охлопов проснулся в туалете кинотеатра «Пионер» с ощущением, что его череп — это старый советский телевизор, в который кто-то забросил кирпич. За окном шёл дождь, похожий на статический шум, а в голове — гудел эфир. Он потрогал лицо: оно было мокрое, но не от слёз и не от дождя. Скорее всего, от конденсата реальности.

Позней был режиссёром. Точнее, так его называли в тех редких случаях, когда его вообще называли. Остальное время он был просто пьяницей с кинематографическим прошлым и будущим, похожим на белый шум. Его последний фильм — «Кислород для мёртвых» — провалился на фестивале в Тбилиси, потому что Позней вместо копии прислал бутылку «Белой лошади» с запиской: «Это и есть фильм».

Но в тот день, когда он проснулся в туалете, всё изменилось. На телефоне, заряда в котором не было уже трое суток, мигало уведомление: «Поздравляем! Ваш проект “Тени в эфире” выиграл грант от Фонда Кино».

Позней долго смотрел на экран. Потом на своё отражение в зеркале. Потом снова на экран. Он не подавал никаких проектов. Он даже не помнил, чтобы вставал с дивана в последние две недели. Но грант был. И сумма — 47 миллионов рублей.

«Видимо, кто-то ошибся», — подумал он и тут же понял: ошибок не бывает. Бывают только сигналы.

Проект, который он якобы подал, назывался «Тени в эфире». Суть его была проста: сатанисты не собираются в подвалах, не рисуют пентаграммы и не жгут коз. Они сидят в редакциях, в студиях, в дирекциях телеканалов и соцсетей. Они не поклоняются дьяволу — они создают его. Дьявол — это не персонаж, а формат. Формат, в который втюхивают людям представление о том, каким должен быть мир: страшным, разделённым, ненавидящим себя.

«Сатанизм — это не ритуалы, — писалось в аннотации к проекту, — это алгоритм. Алгоритм, который заставляет тебя ненавидеть соседа за то, что он голосовал не так, как ты. Алгоритм, который делает из любви — контент, из боли — рейтинг, из смерти — тренд».

Позней не помнил, чтобы писал это. Но почерк был его. Или почти его. Словно его руку водила чья-то другая рука. Или, может быть, это был он сам — но из будущего, где он уже всё понял.

Он взял деньги. Снял фильм. Снял быстро, как будто снимал не он, а кто-то через него. Актёры были хорошими, умеренно дорогими и играли не роли, а свои собственные страхи. Оператор снимал не кадры, а отражения в глазах прохожих. Монтаж делала не внучка Минны Бланк, а нейросеть, обученная на архивах пропаганды XX века и мемах 2020-х.

Фильм получился на редкость странным. В нём не было сюжета, но была структура. Структура, похожая на паутину, сотканную из новостных лент, рекламных слоганов и цитат из святых отцов. В центре картины — голос, который звучал одновременно как диктор Центрального телевидения 1985 года и как TikTok-блогер 2025-го:

«Вы не выбираете реальность. Реальность выбирает вас. И она выбирает вас через экран».

Фильм не вышел в прокат. Его даже не стали запрещать. Просто исчезли все копии. Исчезла и страница проекта на сайте Фонда Кино. Исчезли и люди, которые его видели. Один оператор уехал в Монголию и стал пастухом. Два актёра записались в корейский дацан, где и благополучно растворились под сенью шелковиц и слив. А Позней однажды утром обнаружил у двери своего подъезда чёрный «Гелендваген» без номеров и человека в строгом сером костюме, с монохромным пагубным лицом, который нехорошо сказал:

— Вам нужно с нами поговорить.

— Я уже всё сказал в фильме, — ответил Позней.

— Фильма нет, — сказал человек. — Но вы всё равно всё сказали. И это опасно.

Позней понял: он не снял фильм. Он вызвал что-то. Что-то, что уже давно сидело в эфире, в языке, в страхе. И теперь это «что-то» решило, что Позней — лишний узел в системе.

Он бежал. Не физически — хотя и это тоже. Он бежал внутрь. Вглубь себя. В ту часть сознания, куда ещё не дошли алгоритмы. Где ещё живёт тишина.

Он тайком приехал через неделю в старый, полувзорванный Кызылташский монастырь в Крыму. Не потому что верил в Бога.

А потому что верил в тишину…Монастырь стоял на скале, среди старых советских военных баз, и ветер там был такой, что казалось — он стирает слова с лица земли.

Старец, который принял его, не спросил имени. Он просто сказал:

— Ты пришёл не от мира сего. Ты пришёл из мира. И теперь хочешь выйти.

Позней ушёл в схиму. Его новое имя — Схимонах Игнатий. Но в душе он знал: имя — это тоже формат. А он больше не хотел быть в формате.

Он молчал. Молчал так, что даже ветер переставал шуметь. Иногда ему снились кадры из фильма. Но теперь они были чёрно-белыми, как старые иконы. И в них уже не было сатаны. Потому что сатана — это тоже иллюзия. Иллюзия, которую создают те, кто боится пустоты.

А пустота — это и есть Бог. Или, по крайней мере, то, что остаётся, когда выключают эфир.

Год спустя в одном из подпольных киноклубов Москвы показали «Тени в эфире». Зрители простодушно плакали, смеялись, злились. Никто не знал, кто снял этот фильм. Только один странный, сутулый старик в углу, в рясе, прошептал:

— Это не фильм. Это молитва.

И вышел в ночь, где не было ни экранов, ни теней, ни даже звёзд. Только тишина. И она была полна света.